«Иногда говорили, что я странный»: Лифинцев — о серёжке‑обереге, машине времени на «Круглом» и уроках неудач ЧМ

В любой эстафете ответственность приходится делить с коллегами, поэтому настроиться на свой этап и отработать его быстро значительно легче. Такого мнения придерживается пловец Мирон Лифинцев, к 19 годам успевший семь раз стать чемпионом мира. По его словам, возможно, именно поэтому результаты в командных дисциплинах зачастую более высокие. Он также рассказал, какой урок извлёк из поражений в личных финалах в Сингапуре, объяснил, почему распорядок жизни пловца на базе «Озеро Круглое» — нечто более жёсткое, чем день сурка, и признался, что носит серёжку в ухе с четырёх лет.

• Мирон Лифинцев
• © Adam Pretty/Getty Images

— Если изучить ваше досье, то складывается совершенно уникальная картина: меньше чем за год вы семь раз стали чемпионом мира. При этом навели шорох как на короткой воде в Будапеште, так и на традиционной — в Сингапуре. Насколько хорошо список титулов отражает ваше собственное восприятие прошедшего сезона?

— Полностью удавшимся я его, наверное, не назову: всё‑таки обе мои медали в Сингапуре получились эстафетными. А были ведь и личные цели, которые я реализовать не сумел.

— Имеете в виду стометровку на спине, где вы финишировали седьмым?

— Да. Что‑то вышло из‑под контроля. Но определённые уроки я для себя из этого поражения извлёк.

— Золотые эстафетные медали как‑то компенсировали расстройство?

— Я определённо очень рад нашим двум победам, но, если анализировать именно личную историю, тут всё не так просто. В эстафете мы как бы разделяем ответственность между собой — поэтому там и собраться лучше удаётся, и плыть легче. Возможно, как раз поэтому эстафетные результаты получаются зачастую более высокими. Не считаю, что командные заплывы менее важны, нежели личные, но всё‑таки личные на пару процентиков для меня повесомее будут.

— Что именно не сложилось у вас в личном финале чемпионата мира: были какие‑то конкретные ошибки или просто что‑то не сумели предусмотреть?

— 50 на 50. Хотя я склонен считать, что в жизни всё случается именно так, как предначертано. Бессмысленно рассуждать сейчас о том, что бы я мог исправить. Да и, положа руку на сердце, я вообще ничего не исправлял бы.

— Но можно хотя бы попробовать предостеречь других, раз считаете, что ошибки с вашей стороны тоже имели место.

— Постфактум я понимаю, что на старте было слишком много эмоций: не удалось подойти к финалу с чистой головой. Из‑за этого начался внутренний раздрай. У нас с тренером был определённый план, определённые задачи, и до какого‑то момента мне казалось, что всё складывается хорошо. Со своей крайней дорожки я держал в поле зрения соседнюю, ориентировался на неё, видел, что начинаю обгонять, прекрасно чувствовал воду. По ощущениям плыл быстро, а когда приплыл и посмотрел на табло… В общем, это был шок.

— Может быть, просто слишком сильно хотелось доплыть до медали?

— Когда что‑то хочешь, оно от тебя ещё сильнее уходит — это точно. В эстафете уже на следующий день я совершенно спокойно вышел на старт, показал хорошие секунды — 51,78 (время победителя на личной стометровке составило 51,85. — RT). В очередной раз убедился, что голова — всему голова.

— Есть такое мнение, что неудачи способны дать спортсмену гораздо больше опыта, нежели победы. Согласны с этим?

— Определённо да. Мы с тренером разговаривали после Сингапура на эту тему. Я ведь никогда не падал: всегда потихонечку, по шажочку, но продвигался по лестнице вверх. А тут взял и упал. Первое время принимал это очень близко к сердцу, постоянно крутил случившееся в голове. И в результате всех этих размышлений и разговоров понял, что тот, кто всегда выигрывает, психологически уязвим гораздо больше. Это во‑первых. А во‑вторых, такие люди не играют в спорт. Для них всё это очень серьёзно и, на самом деле, больше угнетает. Я же стал относиться к плаванию как к игре, где можно выиграть, а можно и проиграть. Понятно, что внутри себя всё равно стараешься победить, но начинаешь получать удовольствие от самого процесса соперничества.

— Перед зимней Олимпиадой я разговаривала с фигуристом Петром Гуменником, который учится в серьёзном техническом вузе, серьёзно занимается музыкой, иностранными языками. И он сказал, что всё это сильно помогает относиться к спорту спокойнее. Даже после неудач не возникает ощущения, что жизнь летит под откос.

— Согласен с тем, что не так обидно проиграть, когда есть запасные пути. Но вот в моей жизни, кроме плавания, пока ничего особо нет. Я всего себя отдаю именно этому виду спорта, живу плаванием, почти постоянно нахожусь в воде. Поэтому, конечно же, мне неприятнее проигрывать.

— Спина — тот самый вид, где конкуренция внутри России неимоверно высока. Психологически вам проще выполнить отборочные нормативы сейчас, в ходе Кубка России, или резоннее отложить эту задачу на июнь?

— Это уже не я решаю, а мой тренер.

— Изменю вопрос: стоит ли перед вами цель во что бы то ни стало показать свой максимум в Санкт‑Петербурге?

— В таком соревновании надо всегда стремиться к тому, чтобы показать максимум. Будем стараться плыть очень быстро, но тренировочный план у нас выстроен таким образом, чтобы набрать форму к июню — к чемпионату страны. Думаю, летом мне будет легче собраться на высокий результат. Не знаю, как это объяснить, но летом действительно и плывётся быстрее, и настроение лучше, что ли.

— В прошлом сезоне вы находились в амплуа дебютанта, тёмной лошадки. Сейчас у вас иной статус, наверняка появилась иная ответственность. Выступать в связи с этим стало проще или сложнее?

— На тренировках мой статус вообще никак не сказывается. Но на соревнованиях, конечно, на меня смотрят. То есть я вполне отдаю себе отчёт, что меня знают, за мной следят. Ответственность я чувствую скорее перед более молодыми ребятами, которые пишут мне в соцсетях, спрашивают совета. В этом плане я абсолютно открыт, всегда стараюсь помочь.

— Жизнь пловца на «Круглом» — это день сурка?

— Это что‑то даже более жёсткое, чем день сурка. Своеобразная машина времени, я бы сказал. Время летит в пять раз быстрее, чем обычно: вроде бы только что прошёл чемпионат мира в Будапеште, только что я встречал Новый год — а уже почти конец весны 2026‑го. С другой стороны, здесь всё очень спокойно, и это спокойствие, концентрация на единственной задаче позволяет полностью выкладываться на тренировках.

— Не помню, кстати, чтобы у вас в ухе была серёжка, когда мы встречались на «Круглом» прошлым летом.

— В прошлый раз её, по‑моему, и не было: я её чистил. Но ухо проколото с детства, лет с четырёх. Так решили родители. Это не то чтобы талисман — скорее оберег. Точнее надо у мамы спросить, наверное. Но с серёжкой я был всегда, сколько себя помню.

— В детстве мальчишки не дразнили из‑за этого?

— Иногда говорили, что я странный. Мне же нравилось, что я выделяюсь, что у меня такая вот серёжка. Сам я настолько к ней привык, что вообще не замечал, что она есть. А на то, как на меня смотрят, просто не обращал внимания. Обидеть меня точно никому не удавалось: я был большим.

Источник